Елена Говор
Русские анзаки
Часть 6
С окончанием войны возникли
проблемы с переброской военнослужащих в Австралию. Николай Степанов
писал своему отцу в Брисбен: «Австралийские части ждут демобилизации, но у
английского правительства не хватает транспортных кораблей. Возможно пройдет
долгое время, прежде чем я вернусь домой. Посоветуй мне, что делать – попросить
их, чтобы меня демобилизовали здесь, и отсюда отправиться в Россию или
вернуться в Австралию и отправиться домой вместе. Меня могут демобилизовать,
если я выдвину для этого уважительную причину». Николай, приехавший с
родителями в Австралию в 17 лет, называет домом обе страны – Россию и
Австралию. Для некоторых русских анзаков Россия действительно все еще была домом,
чаще всего это были люди, у которых там оставались семьи. Один из них был
Григорий Матренин, один из трех крестьян из села Красное в Симбирской
губернии, за судьбой которых мы следили на протяжении всей войны. Поправившись
от ранений, полученных в Буллекурте в мае 1917, он попал в приют для слепых
солдат, где его обучили птицеводству и плетению корзин. Он попросил уволить его
из армии в мае 1920 г., объясняя, что он хотел бы отправиться в Россию, чтобы
найти свою жену и двоих детей, «о судьбе которых он уже давно ничего не знает».
Мне пока не удалось выяснить, смог ли этот слепой израненный человек пересечь
всю Россию, захлестнутую гражданской войной, добраться до своего села и
рассказать семьям своих друзей Силантьева и Волкова об их судьбе
(Силантьев был тяжело ранен и отправлен в Австралию, а Волков убит еще в начале
войны).
Несколько человек вернулись на
свою родину в Финляндию, несколько – в свободную Латвию и Эстонию. Среди них
был Францис Дерамер, строительный инженер, получивший образование в Петербурге,
который, после увольнения из Австралийской армии, служил в Русском
правительственном комитете в Лондоне. В целом количество тех, кто вернулся на
родину, исчисляется единицами, и этот факт заслуживает внимания, т.к. среди
анзаков было много россиян, которых еще нельзя было назвать настоящими
австралийскими иммигрантами. Они оказались в Австралии накануне войны по разным
причинам – одни бежали из царской России как политэмигранты, другие приехали на
заработки, третьи застряли здесь как моряки. Что же заставило их отказаться от
возвращения на родину, которая была теперь так близко от них, и выбрать
«репатриацию» в далекую Австралию? Конечно, одной из причин этого была
гражданская война, голод, перспектива большевистского режима в России. В
Австралии же им обещали льготы – пенсии раненным, помощь в профессиональном
образовании и трудоустройстве.
Но была и другая причина – их
опыт службы в Австралийской армии. К концу войны многие из них, как и их
австралийские товарищи, были опьянены чувством боевого братства со своими
однополчанами. Более того, теперь они заслужили право считаться сыновьями
Австралии, страны, куда многие из них попали просто по прихоти судьбы, и они
гордились этим. Например, Паул Финн, которого власти отказались
натурализовать перед вступлением в армию, после возвращения в Австралию снова
подал документы на натурализацию. Когда начались обычные бюрократические
задержки, он с негодованием написал чиновникам: «Я был ранен три раза, я
проливал кровь и страдал за Австралию, и я все еще болен». И его
незамедлительно натурализовали. Иосиф Вурхафт подал заявку на
натурализацию в 1918 г., находясь в госпитале. Когда у него попросили
предоставить свидетельство о рождении, он взорвался: «Я потерял все, когда меня
ранило на фронте... Я добровольно служил этой стране и, кроме того, что мне
ампутировали руку, я все еще испытываю последствия шока нервной системы. Я не
вижу никаких оснований для того, чтобы вы затягивали натурализацию и продолжали
дергать меня». Так с всевластными чиновниками мало кто осмеливался
разговаривать, но Иосифа тоже немедленно натурализовали.
И, наконец, появилась еще одна
причина, удерживавшая их от возвращения в Россию – женщины, которые готовы были
разделить с ними все тяготы и помочь им начать строить новую жизнь. Те россияне,
у которых при вступлении в армию не было родственников, взамен обычно называли
своих австралийских знакомых и друзей, и чаще всего это были женщины. Иногда
это были их подружки, иногда - де-факто жены, иногда - хозяйки, у которых они
снимали жилье. Арабелла Роузвеар писала о том, что Джон Вильям Бланкенберг
«во время увольнительных всегда бывал у нас как дома». Георгий Малышев
«был близким другом семьи миссис Э. Хаммерсли и, отправляясь на фронт, он
обещал так оформить документы, чтобы в случае его смерти ее дочери получили то,
что ему причитается». Они посылали ему посылки и письма, пока он не пал в битве
за Хазебрук в 1918 г. Дочь Александра Майка (его белорусскую фамилию
Майко при вступлении в армию превратили в Mike) помнит, как «папа часто ездил к своим старым друзьям в Сидней – это были
люди, с которыми он переписывался во время войны. Там были миссис Скотт и ее
дочь Фэй, которые посылали ему вязаные носки».
Так же как и их австралийские
товарищи, русские хотели начать мирную жизнь как можно скорее, и, еще находясь
в Англии, они обнаружили, что для англичанок они не были людьми второго сорта.
Около сорока русских анзаков женились в Англии, еще до возвращения в Австралию,
а четверо выбрали своих невест во Франции – с обеих сторон это была своеобразная
реакция на долгую разрушительную войну. Молодые англичанки, ирландки и
француженки, чье замужество нельзя объяснить лишь демографическими факторами,
после короткого знакомства выходили замуж за русских чужестранцев, у которых не
было ни дома, ни профессии (более половины из них были разнорабочими и
матросами), ни британского подданства. И вскоре, часто с новорожденными детьми,
отправлялись со своими мужьями на военных кораблях, специально
переоборудованных для перевозки семей, в неведомый путь. Как написала молодая
англичанка Этель, ставшая женой Иосифа Клешенко: «Я одинока, и меня тут
ничего не держит».
Первые браки состоялись еще до
конца войны. Например, Юлиус Беерн, латышский моряк, оказался в
лондонском госпитале после ранения во время высадки в Галлиполи. За время
поправки он женился, и вскоре опять вернулся в окопы Галлиполи. Он был тяжело
ранен на Западном фронте и попал в лондонские госпитали второй раз, где вновь
ненадолго встретил свою жену, а затем был отправлен в Австралию. Он умер год
спустя в мельбурнском госпитале, до последней минуты надеясь, что он сможет
вернуться в Лондон и привезти в Австралию свою жену. Она умерла через несколько
недель после него, оставив новорожденного сына...
Во время войны знакомства
английских девушек с русскими анзаками обычно происходили в госпиталях. Сын
Устина Гуляева рассказывает, как познакомились его родители: «Мой отец
был ранен, и его отправили в Англию, а моя мать перевозила его на скорой
помощи, она только что вышла из монастыря... Так они и встретились». Вскоре они
поженились – как раз в тот момент, когда Устина увольняли из армии «вследствие
русской национальности». Джон Иванов, раненый в Буллекурте, тоже
познакомился со своей будущей женой в госпитале; через два месяца они
поженились. Выходя замуж за солдат во время войны, часто накануне их отправки в
окопы, эти женщины могли только молиться о том, чтобы их мужья вернулись
живыми. Джон Иванов и Джон Костин были ранены дважды после вступления в
брак; а ранения Вальтера Берова уложили его на больничную койку на
девять месяцев. Похожая судьба была и у Федора Усова. Он познакомился со
своей будущей женой, официанткой в гостинице, во время пребывания в депо,
ожидая отправки на фронт. Через несколько месяцев он получил специальный отпуск
и съездил в Англию, чтобы жениться, а через полгода вернулся к ней, весь
израненный. И жены принимали их, несмотря ни на что. Ялмар Карху,
который был ранен, попал в плен под Буллекуртом и лишился ноги, еще до конца
войны был репатриирован в Англию из лагеря в Германии, вскоре он нашел себе
жену, которая оставалась верной ему до конца жизни.
Истории тех, кто женился после
окончания войны, были не столь драматичны, но всех их ждали испытания мирного
времени. Дочь Вильяма Деонка рассказывает: «Фамилия моей матери была
Спинкс. У них был большой бильярд, и отец приходил к ним с другими
австралийскими солдатами играть. Так они и встретились, это все, что я об этом
знаю». Когда Деонк привез свою молодую жену в Австралию, ей прежде всего
пришлось идти в полицейский участок и регистрироваться как чужестранке,
поскольку ее муж не успел натурализоваться в Австралии... Но это все будет
впереди, пока же они просто счастливы, и военные транспорты один за другим
отправляются в Австралию с семьями русских анзаков. Когда, в конце 1919 г.,
дошла очередь до семьи Петера Джона Поттера (несмотря на английское имя,
это был русский из Самары), у него уже было двое детей; у Пола Бевольского
было двое пасынков и его собственный сын на подходе. На удивление многие из
этих спешно совершенных браков оказались прочными.
Но история инженера Ивана Овчаренко,
сохранившаяся в материалах военно-полевого суда над ним, показывает, какие
трудности выпадали на долю некоторых из них. Обвиненный в том, что он не
вернулся в срок из отпуска в Англию, Овчаренко показывал на суде: «Я женился на
английской девушке 5 июня 1917 г., с согласия ее родителей. Но потом они
ополчились на меня, и когда я приехал в отпуск с фронта, они отказались
сообщить мне, где находится моя жена». Еще до этого, на фронте, Овчаренко
получал «письма, подписанные женой, в которых сообщалось, что она не хочет
больше иметь со мной дела. Эти письма так на меня подействовали, что я пытался
покончить с собой, но меня удержал командир моей части, отпустивший меня в
отпуск, чтобы я сам съездил и разобрался, в чем там дело... Меня так ошеломило
отношение со стороны родителей жены, ... что я уже не соображал, что я делаю».
Он подозревал, что всему виной было его русское происхождение. Он лежал в
госпитале, когда Клара, его жена, сама разыскала его, и они выяснили, что ее
письма были подделаны родственниками. Суд отнесся к Овчаренко очень
снисходительно, удержав лишь его двухнедельное жалование. Вскоре у Клары
родился ребенок, но счастливого конца у этой истории не получилось, она не
поехала с мужем в Австралию, а потом отказалась от бесплатного билета, который
он организовал для нее уже из Австралии. К счастью, позже он женился на
австралийке и имел большую семью.
К концу 1920 г. почти все
русские анзаки были отправлены из Англии в Австралию. Последними уезжали
семейные, ожидавшие места на специальных кораблях.
В апреле 1919 г. «Сидней
морнинг хералд» сообщала: «Вчера проводилось расследование по делу о смерти
Петера Чирвина, 26 лет, уроженца России и служащего Австралийской армии,
который был найден повесившимся на военном корабле «Анчизес» 16 апреля в то
время, когда судно находилось в карантине. Есть свидетельства того, что
покойный находился в подавленном состоянии и жаловался на то, что его «дразнят,
потому что он русский». Рядовой Джеймс Робертс сказал, что покойный был одержим
идеей, что большевистское движение в Квинсленде имеет большую силу, и он боялся
того, что может случиться с ним после высадки вследствие большевизма. Он думал,
что на него будут смотреть как на немецкого шпиона». Во время расследования
Робертс расставил, как кажется, точки над i: на протяжении всего плавания Чирвин «был веселым и с нетерпением ожидал
возвращения в Квинсленд». Его поведение изменилось после прибытия в Австралию:
«Прочитав о большевистском движении в Брисбене, похоже, он стал бояться того,
что могут сделать большевики после его высадки в Брисбене. Вероятно, он
помешался в последние несколько дней и был, очевидно, во власти ложного представления
о том, что его считают немецким шпионом». На борту «Анчизес» были люди, которые
знали, что акценты в этих показаниях были смещены: Чирвин боялся не
квислендских большевиков, а своих собственных сослуживцев на борту корабля. Он
отслужил в Австралийской армии четыре года, от Галлиполи до Франции, был дважды
ранен и получил Военную медаль за мужество, которое он проявил, вынося с поля
боя раненых около Сен-Квентина. За день до смерти он обратился к
лейтенант-полковнику Дж. С. Дентону, который показывал: «Он сказал мне, что его
оскорбляли из-за его национальности. Он русский, и товарищи обзывали его
«болши» [т.е. большевик. – Е.Г.]. Я попытался выяснить у него имена обидчиков,
но он отказался предоставить мне эту информацию. Он служил у меня в 49 батальоне,
и его поведение всегда было образцовым». Чирвин, когда его положили в
корабельный госпиталь, говорил и хирургу Л.У. Бонду, что «его товарищи
издеваются над ним из-за его русского происхождения». И Дентон, и Бонд знали,
что он был на грани самоубийства, но не приняли надлежащих мер. Ночью Чирвин
повесился.
Во Владивостоке осталась его
мать, вдова-крестьянка. В 1916 г., когда его батальон отправлялся из Египта во
Францию, он писал ей: «Прошу тебя еще раз, не волнуйся обо мне, я верю, что мы
обязательно увидимся». Его мать долго не могла смириться с его смертью, на
протяжении 1920-х годов, несмотря на железный занавес, она изыскивала способы,
чтобы связаться с австралийскими властями. Она хотела получить личные вещи сына
и выяснить, отчего он умер. Единственное, что она получила, были его медали и
немного причитавшихся ему денег. Что же касается расследования смерти Чирвина,
коронер признал, что это было самоубийство, «обидчиков» Чирвина никто не
пытался найти. Вскоре они, торжествующие победители, разъехались по домам к
своим родным и любимым. Чирвина похоронили на Карантинном кладбище, на Северном
мысу у входа в Сиднейскую гавань.
Событие, послужившее причиной
ненависти, испытанной Чирвиным, были знаменитые «бунты красного флага», которые
охватили Брисбен 23 марта 1919 г. В этот день несколько сот русских, вместе с
другими австралийскими радикалами, прошли по центру города под запрещенными
красными флагами, требуя репатриации русских на родину, отмены Закона о военных
предосторожностях и прекращения интервенции иностранных государств в Россию.
Надо сказать, что к этому времени тысячи русских, остававшихся в Австралии,
оказались в отчаянном положении: им отказывали в натурализации и не принимали
на работу, в то же время австралийские власти запретили выезд русских из
Австралии в Россию, опасаясь, что они примкнут там к большевикам. В ответ на
демонстрацию русских под красными флагами лоялистские силы в Брисбене,
преимущественно вернувшиеся с войны диггеры, на следующий день учинили погром в
центре русской колонии в южной части Брисбена, на улице Меривейл, где
располагалась Русская ассоциация. Согласно донесениям австралийской полиции,
дом, где квартировали русские, – это был дом Степановых, – «стал центром
нападения 24 марта 1919 г., когда ветераны, вернувшиеся с войны, и другие
лоялисты напали на русских на этой улице, и полиция с ружьями и штыками
пыталась защитить дом Степановых он разрушения возбужденной толпой». Как раз в
это время сын Степановых Николай перевозил раненых австралийских солдат из
Франции в Англию, служа в Австралийской армии шофером. Австралийский историк
Раймон Эванс, который посвятил целую книгу «бунтам красного флага», добавляет:
«толпа лоялистов разгромила фруктовый магазин и ресторан на улице Стенли,
который принадлежал русскому, Джону Шуинпову». По иронии судьбы, Шуюпов
(это его не исковерканное имя), пытался вступить в Австралийскую армию в начале
1916 г., несмотря на то, что был семейным человеком, но был отвергнут по
медицинским причинам. Он отнюдь не был радикалом и принадлежал к либеральному
крылу русской общины, находившейся на ножах с экстремистами, возглавляемыми
Петром Симоновым, консулом, назначенным советским правительством, но так
и не признанным австралийскими властями.
За этими событиями последовали аресты,
тюремное заключение и депортация нескольких участников демонстрации;
одновременно началось массовое ущемление прав русских –увольнение их с работы,
бойкот их предприятий, избиения и унижения. Теперь общественное мнение
Австралии поставило русскую общину здесь и организаторов большевистского
переворота в России на одну доску. Достаточно процитировать нескольких ораторов
на лоялистском митинге, который произошел вскоре после погрома на улице
Меривейл: «Вопрос теперь стоит так – кто будет управлять Австралией:
австралийцы или эти грязные, засаленные русские» (сержант Бачанан); «Если мы
вышвырнем всех иностранцев из Квинсленда, ни одному австралийскому ветерану не
придется слоняться по улицам в поисках работы» (капрал Торп). Бригадир-генерал
С.Браун сравнил большевизм с пресловутым австралийским сорняком –
кактусом-опунцией, но он, надо отдать ему должное, был единственным, кто провел
различие между «русскими преступниками» (т.е. большевиками) и «хорошими
русскими, которые приехали сюда лет 30 назад, поселились в Валлумбилле, и
выполнили свой гражданский долг в этой войне». Даже русский ветеран Альфред Маркович,
который, как мы уже знаем, был арестован в Галлиполи по подозрению в шпионаже и
уволен из армии, выступал на этом митинге в защиту лоялистов.
Австралийские военные видели
угрозу большевистской пропаганды и там, где она была, и там, где ее не было.
Под подозрение попали даже двое русских анзаков, которые отправились с
британскими войсками в Россию на борьбу с «красными». Один из них, Роберт Меерин,
был охарактеризован его командиром в марте 1919 г. как «в целом хороший солдат,
но с большевистскими наклонностями»15. Другой, Алекс Александров,
попал под подозрение, когда он возвращался из Англии в Австралию в январе 1920
г., после службы на севере России. Командующий на корабле сообщал, что он
«вызвал во время пути много неприятностей», и что «он большевик». Австралийские
силы безопасности хотели обыскать его багаж и установить за ним слежку по
прибытии в Австралию, но, пока происходил обмен письмами, Александров
благополучно сошел на берег и затерялся на дорогах Австралии. Он работал
поваром и больше не попадал в поле зрения австралийских спецслужб. В 1941 г., в
заявлении на натурализацию, он писал: «Я не могу не быть преданным этой стране,
в которой я прожил почти 30 лет».
Но некоторые русские,
вернувшиеся в Австралию с Западного фронта, действительно хотели перемен в
обществе. В мае 1918 г. цензура перехватила письмо Петра Кузмина,
адресованное его родственнику в Сибири. Кузмин, будучи тяжело ранен в 1917 г.
был оставлен на службе в депо в Англии и имел возможность наблюдать окружающую
его английскую жизнь. Он писал: «Здесь в Англии у них буржуазное правительство,
а это похуже монархии. Богатые смотрят на бедных так, как будто они скот.
Бедняки чуть не умирают с голоду. В России рабочие живут в своих собственных
домах, а в Англии у рабочего класса ничего нет... Я просил о переводе в русскую
армию, но мне даже не ответили. Мне говорят, что я принял присягу королю Георгу
V и должен служить до конца
войны, а я готов послать его туда же, куда русские солдаты послали царя. У меня
тут много хороших друзей, которые знают, почему эта война все не кончается, но
они боятся говорить. Но если война затянется еще на один-два года, здесь
произойдет то же, что в России, и люди выступят против капиталистов, поняв, что
именно они, а не немцы, их враги». Такие настроения, а особенно наличие
«хороших друзей» – радикалов в Австралийской армии, испугали военных, и Кузмина
в срочном порядке отправили в Австралию.
Письмо Ивана Вагина,
написанное им на борту корабля в феврале 1919 г. по пути в Австралию, тоже было
перехвачено цензурой. В нем Вагин писал: «Английское правительство прекратило
почтовые сношения с Россией, это касается и нас, солдат. Конечно, это
несправедливо, но что ты сделаешь с этими ослами, англичанами? Это идиоты
похуже негров, а их правительство, возглавляемое Ллойд Джорджем, пойдет дальше,
чем покойные Романовы. Слава Всевышнему, что война наконец-то окончена и теперь
все мы сможем свести с ним счеты дома». Симпатии Вагина были на стороне
радикального крыла русской общины – до войны он был секретарем отделения Союза
российских рабочих в Маунт Моргане. Несмотря на это, он честно служил в
Австралийской армии. После возвращения в Австралию он попал на заметку властей
как член «комитета бдительности большевиков». Он даже стоял в списке тех, кого
собирались депортировать в 1919 г. Любопытно, что его натурализовали в 1922 г.
без всяких проблем; возможно, местный полицейский в Мария Крик (в северном
Квинсленде), где у него была ферма, не знал о политических симпатиях Вагина.
Расплата настигла его позже. Его дети рассказывают: «Он вел дневник. У него
было два дневника в кожаных переплетах, там были еще записи со времен войны.
Федеральная полиция конфисковала их в конце 1950-х годов, это было в Экибине
[Брисбен]. Вы знаете, что это было за время – «красные под кроватью» и все
такое прочее; это было ужасное время... Мы тут в Австралии пережили очень
плохие времена, потому что даже если ты был потомком русских, к тебе плохо
относились, если ты об этом говорил. Но эти времена кончились, и это
замечательно». Досье на Вагина в АСИО содержит лишь упоминание о нем, как о
«безобидном» коммунисте. Дневники, к сожалению, бесследно исчезли.
Русские анзаки, возвращаясь в
Австралию, попадали прямо в бурю, вызванную недавней русской революцией и
радикальными идеями в целом. Они должны были выбирать, на чьей стороне им быть;
иногда им приходилось сводить счеты даже между собой. В мае 1919 г. сиднейская
«Сан» сообщала, что два бывших солдата «Макар Марков и Роман Илупмаги,
попавшие сюда из страны, которой когда-то правил царь, сводили счеты между
собой посредством кулаков на улице Джордж, когда к ним подошел сержант Шекспир
и “сунул палец в пирог”». В полицейском суде Илупмаги сказал, что он приехал из
Прибалтики. «Это откуда появились большевики?», - спросили его, на что он
ответил: «Из-за этого у нас и был спор. Марков спросил меня, почему я не говорю
по-русски. Я сказал, что предпочитаю говорить по-английски, вот тогда мы и
подрались». Полиция оштрафовала их обоих на один фунт за хулиганство. Илупмаги,
кузнец по профессии, служил в армии от Галлиполи почти до самого конца войны,
когда он был ранен; после демобилизации он остался в Австралии и говорил
по-английски, и для него это был вопрос не только языка, но, очевидно, самой
жизненной позиции. Марков, которого власти подозревали в приверженности
большевизму, некоторое время оставался в Сиднее, посещая каждое воскресенье
Домейн, где ораторы состязались в политических речах. Его отец, крестьянин из
Мелихово в Курской губернии, в это время разыскивал своего сына. Его прошение
дошло до Уинстона Черчилля и офиса австралийского премьер министра, и Макар
наконец-то вернулся в Россию, навстречу неведомому будущему.
Попали на заметку австралийских
властей и еще несколько русских анзаков, возвратившихся в Австралию. Джон Овчаренко, о неудачном браке которого
мы уже рассказывали, был оштрафован за то, что он «поднял красный флаг на
берегу Ярры» в Мельбурне в марте 1919 года, в чем он впоследствии раскаивался.
Местный полицейский, тем не менее, поддержал его заявку на натурализацию: «Я не
думаю, что он нежелательный элемент. Он был на фронте 1300 дней», писал он.
Иосиф Клешенко тоже был
натурализован, хотя полиции и было известно, что он «писал в газеты о
большевизме». Но таких счастливчиков было не много. Заявка на натурализацию
Александра Петрова, политического
эмигранта, воевавшего в составе подразделения саперов на Западном фронте, была
отвергнута. Причиной этого послужило перехваченное цензурой его письмо эстонцу
Йоханесу Ханту, рабочему из Западной Австралии, в котором он писал: «Я не
считаю тебя эстонцем, русским или немцем, ты интернациональный рабочий, и
только это имя, я верю, твое настоящее имя. ... Большевики ... воюют за
свободу, а кто хочет эту свободу уничтожить? Другого ответа нет как
“капиталисты”. Этой риторики было достаточно, чтобы майор Харолд Джонс,
возглавлявший австралийский Отдел расследований (Investigation Branch), своего рода австралийское
КГБ, наложил вето на заявку Петрова. К счастью, год спустя местный полицейский
из Малевы, в Западной Австралии, где Петров и его брат поднимали австралийскую
целину на своем участке, пришел к следующему выводу: «Я полагаю, что если Алекс
Петров и имел экстремистские взгляды, когда он был наемным рабочим, то теперь,
когда он стал землевладельцем и нанимает работников, его взгляды изменились
вместе с изменением его положения». Похоже, что полицейский, сам того не
подозревая, рассуждал подобно Карлу Марксу: «Бытие определяет сознание». Это
убедило и майора Джонса, и Петрова, наконец, натурализовали.
Цезарь Волковский тоже подозревался в «большевистских тенденциях»,
поскольку он «писал статьи в газеты такого типа, защищая большевистские
принципы». Отдел расследований несколько раз накладывал вето на его
натурализацию и ему грозила потеря его участка земли (без натурализации нельзя
было вступить в легальное владение землей). Но еще больше волновал его тот
факт, что его жена-австралийка и их дочь тоже утрачивали права австралийских
граждан и формально становились чужаками на своей собственной родине. В конце
концов он обратился к сенатору Пирсу, министру внутренних дел: «У меня хороший
послужной список, я женат на австралийской девушке. В 1915 году я отправился в
Галлиполи и был готов, если понадобится, сложить голову за Британскую Империю.
Я был тяжело ранен в плечо и долго получал пенсию. Мне не отказали в праве
сражаться за Империю, и я думаю, что теперь я по крайней мере достоин
привилегии быть австралийцем и пользоваться британской свободой». Подозревая,
почему ему из года в год отказывали в натурализации, он продолжал: «Во время
русского хаоса я был молод и глуп, я оказался под влиянием старших русских и
естественно сначала симпатизировал большевикам, до тех пор пока я не начал
читать и сам думать... Я понял, какую ошибку я сделал, и раскаялся в своих
глупых представлениях о том, что большевики хорошие, и я уверяю Вас, что
сегодня нет более лояльных подданных, чем моя жена и я». Вполне возможно, что
жена и была инициатором этого добавления. Во всяком случае именно это покаяние,
а не его военная служба, перетянули чашу весов: именно эти слова в его письме
были жирно подчеркнуты кем-то из официальных лиц, и в 1923 году семью
Волковских наконец-то натурализовали.
Любопытно, что сама служба в
Австралийской армии, по мнению австралийских служб безопасности, отнюдь не была
достаточным гарантом лояльности русского, иногда – прямо напротив! Например, в
1919 году военные составили специальный отчет для Отдела расследований майора
Джонса о ряде демобилизованных русских анзаков: Волковском, Клешенко, Виннине,
Гайсмане, Драчуке, Осипове, Кузмине и других. В деле осталась записка
инспектора Отдела расследований, предназначенная, очевидно, «для внутреннего
пользования»: «Тот факт, что так много русских являются ветеранами
австралийской армии, объясняется, в основном, тем, что они вступили в нашу
армию, чтобы избежать призыва в русскую армию, когда русское правительство
требовало, чтобы русские вступали в австралийскую или в русскую армию». Жаль
только, что он не объяснил, как русское правительство могло бы выловить русских
в Австралии и доставить их в Россию для службы в армии...
Натурализация стала эффективным
оружием в руках австралийских властей в их отношениях с потенциальными
диссидентами. Даже те, кто действовал в рамках демократических институтов,
например, пользовался правом свободы слова и не нарушал законов, часто
становились жертвами бдительного государственного аппарата.
Неудивительно, что среди русских
жил постоянный страх получить клеймо «большевик», и часто окружавшие их люди с
готовностью считали всех русских таковыми. В августе 1918 года «Дейли Мейл»
опубликовала письмо за подписью «Бдительность» (это был, согласно полиции,
псевдоним журналистки по фамилии Бокок). В этом письме она писала, что русские,
живущие в Брисбене (очевидно на улице Меривейл), «все поголовно, мужчины и
женщины, члены организации Индустриальные рабочие мира, социалисты самого
худшего типа и закоренелые большевики». «Бдительность» утверждала, что у мужчин
«полным полно денег», в то время как «их мальчики играют с этой дорогой
игрушкой “Меккано”, из которой они главным образом строят военные
корабли». В заключение она вопрошала: «Не кажется ли вам, что они объявили
против нас войну, что все это сборище следовало бы интернировать?» Один их
немногих, поднявших голос в защиту русских, был ветеран Вальтер Калашников (в официальных документах он
фигурирует как Каласников): «Какое право “Бдительность” имеет настраивать
общественное мнение против нас, называя “шпионами” и “предателями” людей,
которые рисковали своей жизнью, защищая эту страну?». Характерно, однако, что
группа русских анзаков-ветеранов, написавшая в газету, выступила не в поддержку
вполне обоснованной позиции Калашникова, а поспешила отмежеваться от него.
Ветераны, поставившие подписи под этим письмом, - Лео Берк, Сергей Калинин,
Николай Силантьев, Матвей Олейников, Аким Петров, Степан Орлов, Георгий
Дьяконеску, Кондрат Шлипнеков и Николай Федорович, – сходились в одном: они
обвиняли Калашникова в контактах с советским консулом Симоновым и заявляли, что
они «они будут бороться с так называемыми большевиками до самого конца».
«Подписанты» занимали разные политические позиции: Сергей Калинин был социалистом, не принимавшим большевизм; Лео Берк, инициатор этой кампании, был
информантом австралийских служб безопасности; а вот двое других – Силантьев и Орлов – пару
лет спустя окажутся в списке Симонова, среди желающих вернуться в Россию, к тем
самым большевикам, с которыми они собирались сражаться. Не судите и не судимы
будете...
Но самой трагической была
история самого Калашникова. Уроженец городка Остров под Псковом, он работал на
кораблях кочегаром и его грудь и руки были испещрены татуировками, включавшими
русский и американский флаги, но особенно часто в этих композициях фигурировал
якорь – как символ надежды на защиту. Калашников вступил в армию в 1915 году и,
попав с первыми подразделениями австралийских войск на Западный фронт, был
тяжело ранен во время взрыва в Боа Гренье, еще до начала основных сражений. Он
почти потерял зрение и был отправлен в Брисбен в пометкой в деле
«неработоспособный на 75%». Какое-то время он получал пенсию, но к 1918 году
пенсию урезали, а он женился на своей соотечественнице Марии Рудовской, и они
едва сводили концы с концами. Он подал заявление на натурализацию, без которой
трудно было найти работу. Его заявка пошла по инстанциям без всяких осложнений,
но когда уже готовый сертификат должны были отправить ему, всплыли «свежие
свидетельства». Это было донесение брисбенского цензора о том, что когда
Калашников был в Русской Ассоциации в 1918 году, «он сорвал с себя значок
ветерана, как позорящий его, поскольку это был знак того, что он сражался
против своих немецких братьев». Обнаружилось и другое «преступление»: эсер
Герман Быков (он же Рязанов), который тоже попал в Австралию в качестве
кочегара, останавливался в доме у Калашниковых. Калашникова сочли «опасным
большевиком» и отказали ему в натурализации. Полицейский, посланный собрать о
нем информацию, записал мнение Лео Берка, который утверждал, что «жена
Калашникова известна своими большевистскими взглядами. ... Она ведет за собой
Калашникова. В целом он неплохой человек, но если большевизм преуспеет в
Австралии, Калашников несомненно будет большевиком».
Расследование дела Калашникова
совпало с бунтами красного флага – это было самое неподходящее время для
русского попасть в поле зрения службы безопасности. После бунта друг писал
Калашникову, который лежал в это время в госпитале: «Англичане чуть не избили
меня за то, что я говорил по-русски. Нам нужно держаться от России как можно
дальше. Опасность подстерегает русских на каждом шагу и за каждым углом». Тем
не менее брисбенская лига ветеранов поддержала новое заявление Калашникова на
натурализацию: «будучи не натурализованным он не может найти работу», а член
квинслендского парламента ходатайствовал за него перед министром внутренних
дел.10 Но все было напрасно. Тем временем здоровье Калашникова
ухудшалось, он не мог работать и окончательно слег. Несколько месяцев спустя, в
декабре 1920 года, он умер в госпитале в Коринде, дорого заплатив за то, что
один раз воспользовался в Австралии свободой слова...
Сигизмунд Ромашкевич из Ковно (Каунаса) тоже испытал страх оказаться под
подозрением в большевизме. До армии он работал седельщиком, но теперь, после
тяжелых ранений, эта профессия была ему не по силам, а его военной пенсии не
хватало прокормить семью - на его плечах лежала забота о жене и трех детях. Он
обратился за помощью в Министерство репатриации, в задачи которого входило
обеспечивать раненых ветеранов либо финансовой поддержкой, либо посильной для
них работой. Такой работы не находилось, а Ромашкевич, как это нередко бывало
среди русских, был одержим идеей справедливости, и его досье в Министерстве
репатриации скоро превратилось в толстый том, наполненный его жалобами. Среди
них обращает на себя внимание его стремление доказать бюрократам во что бы то
ни стало, что он не большевик и, более того, даже и не русский. Надеясь
предотвратить возможные подозрения, он писал: «Мне кажется, что отношение ко
мне и медлительность в решении моего дела вызваны только тем, что я не
английского происхождения, и возможно меня даже подозревают в том, что я
большевик, что для меня (если это действительно так) является самым страшным.
... Я самый лояльный человек». В другом письме он писал, что он испытал на
себе, что такое «быть подозреваемым в большевизме», и что он «чрезвычайно
боится таких подозрений». Чтобы рассеять подозрения, он даже приложил к письму
«сертификат от Польского национального комитета, в котором указывалось, что по
происхождению он поляк».
В целом положение русских в
Австралии, в том числе и ненатурализованных анзаков, оказалось в послевоенные
годы очень тяжелым. В то время как Финляндия, Польша и прибалтийские республики
учредили в Австралии свои консульства, которые защищали права их компатриотов,
уроженцы русских губерний оказались лишенными консульской защиты. Защита их
интересов с большевистских позиций, которую пытался проводить Петр Симонов,
консул, назначенный Советской Россией, но не признанный австралийской стороной,
только усугубила тяжелое положение рядовых русских. Ветеран Петр Метсер, обращался к Ллойд Джорджу от их
имени: «нас не просто забыли, мы были наказаны правительством Его Величества,
которое не считает нас живыми людьми». Он предлагал свои услуги в качестве
русского (не большевистского) консула на Тасмании. Но эта попытка не увенчалась
успехом – дипломатические отношения между Австралией и Россией были установлены
только во время второй мировой войны, когда наши страны опять стали союзниками.
Тем не менее по крайней мере трое русских анзаков стали консульскими
представителями для своих земляков. Карл Михаил Алксне и Ян Розинг были
латвийскими консулами, а Альфред Маркович
стал польским вице-консулом. Но даже безупречная военная карьера Розинга не
спасла его от подозрений: его сын рассказывает: «однажды мама вышла из дома и
увидела заголовки газет, утверждающих, что ее муж русский шпион». Это очевидно
было в то время, когда Розинг пытался установить торговые отношения между
Австралией и Советской Россией в 1920-х годах.
Я собиралась начать третью
часть истории русских анзаков «Жизнь» по-другому, рассказать о том, как русские
возвращались в Австралию и обретали тут свой дом, но история Чирвина,
рассказанная в предыдущем очерке, как-то потянула за собой все остальное... А
они действительно возвращались домой, по крайней мере в ту страну, которая
должна была стать их домом. И у многих из них уже не было другого места на
земле, которое они могли бы назвать домом. И тут придется сделать еще одно
отступление.
(Белорусский вариант)
В 1937 году Александр Майко (я все-таки буду называть его
настоящим именем вместо нелепой фамилии Майк (Mike), которой его наградили при вступлении в австралийскую армию) прибил к
ограде своего земельного владения в Госфорде доску с надписью «Березина». Так
называлась река его детства в далекой Беларуси, воспоминания о которой, сладкие
и горькие, всегда были с ним. К этому времени он был отцом двух
детей-подростков, которые и подарили ему эту доску на Рождество. Для них,
незадолго до своей смерти, он и продиктует историю своей жизни.
«Я родился 4 августа 1892 года
в деревне Слобода на реке Березине в России, в 70 милях от Минска. Моего отца
звали Григорий Майко, а мать – Анна. Когда мне было 7 с половиной лет, мой отец
умер, а через пять месяцев родилась моя сестра Анна. Через год после смерти
отца мать снова вышла замуж за мужчину с шестью детьми по фамилии Поскрёбко.
Жизнь для меня стала невыносимой, потому что он был очень плохим и жестоким
человеком. [Александр не написал об этом, но дети помнят, что его тело было
покрыто шрамами от побоев, полученных в детстве – Е.Г.]. Я ушел жить к бабушке,
но когда мне было 10 лет, она умерла. Мне пришлось вернуться в дом к матери, но
я не мог там ужиться. Много раз я убегал из дома и спал в сараях. Моей матери и
сестре тоже плохо жилось с отчимом. Она бы ушла от него, но к тому времени у
нее появились еще дети, и она не могла их оставить. В 12 лет я получил свою
первую работу в 8 милях от нашей деревни. Я пас овец и свиней, присматривая,
чтобы они не потравили поле и чтобы их не зарезали волки. Хозяин одевал меня и
кормил и за семь месяцев работы заплатил мне 11 рублей (25 шиллингов). На
следующий год я работал на тех же людей – пахал и сеял. Летом я водил коней в
ночное и спал под звездами. Мы обычно разводили костер, чтобы отпугивать волков
и согреваться. За этот год работы я получил 1 фунт 16 шиллингов. [В Австралии
годовая зарплата составляла около 50-100 фунтов. – Е.Г.]. На третий год я
работал на другого человека в той же деревне. В этой деревне было только семь
домов. За этот год я заработал 2 фунта 5 шиллингов. Работа была тяжелой –
расчистка земли – и я ушел через восемь месяцев. Потом я работал в буше
[австралийские слова органически вплетаются в его белорусское повествование. –
Е.Г.], готовил бревна для сплава вниз по Днепру. Потом я нашел работу недалеко
от тех мест, где я родился. Здесь в первый год мой заработок был 30 рублей, а
во второй год – 40 рублей с одеждой и едой. В работу входило пахать,
бороновать, косить, и раз в месяц доставлять в Минск груз виски (водки)».
... Читая его скупые строки, я
могла легко представить то, о чем он не писал – в детстве я летом часто жила
под Минском недалеко от этих мест. Запах чабреца на песчаных пригорках среди
молодых сосен. Какой благоухающий чай получался из его соцветий! Полевые цветы
– сиреневые, желтые, розовые – на лугу вдоль извилистой речки, роса так и горит
на них, когда косцы идут косить на восходе солнца. И картошка, испеченная в
углях костра под звездами, со щепоткой сероватой крупной соли... Эта земля
совсем не походила на Австралию, и все же, читая о жизни Александра в Беларуси,
я постоянно вспоминала историю Берта Фейси, «Счастливая жизнь» которого стала
для австралийцев символом повседневного героизма простого труженика. Их
жизненные истории до удивления схожи. Они родились почти в одно и то же время,
и тяжелые дни настали для обоих из них 8 лет из-за жестокости их отчимов,
жестокости, которая была частью обычных человеческих отношений в те дни. Оба
они получат «лесное образование» (“bush schooling”). Оба будут с точностью до
мелочей вспоминать цифры своих первых заработков десятилетия спустя. И оба
будут тяжело ранены на войне... Но вернемся к следующему периоду в жизни
Александра Майко. В те годы, когда его австралийский двойник Берт начал свой
«Путь», покинув места в Западной Австралии, где он вырос, Александр тоже
отправился в путь – на другой конец земли.
«Когда мне было 17 с половиной
лет я решил отправиться в Канаду, и тут возникла проблема денег. Чтобы
добраться до Канады, надо было иметь 140 рублей и еще 50 надо было предъявить
при высадке. Я накопил 40 рублей и еще 100 я получил, сдав в аренду землю,
которую оставил мне отец, но достать последние 50 оказалось не простым делом. В
конце концов мне одолжили эти деньги люди, у которых я работал, просто под
честное слово. Я не мог получить паспорт, так как я был еще несовершеннолетним,
и я отправился в путь без паспорта, с помощью агента. Я покинул дом 26 декабря
1909 года. Из нашей деревни вместе со мной отправилась еще одна женщина и трое
мужчин. Сначала мы добрались до Польши, там мы неделю прятались, а потом нас
отправили дальше в вагоне со скотом. Из него мы вышли недалеко от границы и
оттуда шли 5 миль по бушу, пока не оказались в Австрии. Неделю мы провели в
Вене, а потом поездом поехали в Роттердам в Голландии. Там мы неделю ждали
пароход, который довез нас до Галифакса. Оттуда мы поездом доехали до Торонто в
Канаде.
В Торонто я нашел работу на
сортировке старой бумаги и тряпья за 4 доллара 50 центов в неделю, за жилье и
еду я платил 3 доллара в неделю. Через полгода я нашел работу по сортировке тряпья
в другом месте за 6 долларов неделю, но я там долго не задержался. Когда я
вернулся на свою первую работу, они стали платить мне 7 долларов 50 центов в
неделю. ... Моя следующая работа была у портного за 7 долларов в неделю. Мне
там очень нравилось, и я проработал там полгода, но заработок был небольшой и я
отправился в Америку. Это было в 1911 году. ... В Питсбурге я получил работу на
сталелитейной фабрике. Это была самая лучшая из моих работ! Я работал у печи,
нагревая железо, из которого делали костыли для железнодорожных рельс... Потом
я работал на угольной шахте в Пенсильвании... Я проработал там около двух
месяцев, когда большой камень свалился мне на ногу и мне ампутировали
раздробленный большой палец. Я не сразу поправился, и все мои сбережения
кончились. После этого я работал на строительстве дороги, на ферме и развозил
лед. Следующая работа была на пристани на озере Эри и на колесном пароходе на
реке Огайо. ... В конце концов я решил вернуться в Канаду. ... У меня было
только то, что было надето на мне, т.к. в Питсбурге я потерял всю свою одежду.
Я получил работу у своего старого босса – возчика с лошадьми – 12 долларов за
60-часовую рабочую неделю, но вскоре меня уволили за участие в забастовке.
Потом я работал на ферме, но там мне плохо пришлось, и я нанялся развозить
уголь. Это была тяжелая и грязная работа, и я перешел в отливочную мастерскую,
но там работа оказалась мне не по силам. Я опять вернулся к старому боссу, и он
дал мне работу получше – водить машину за 13 долларов в неделю. Вот тогда я и
получил свои первые водительские права. Началась война, и босс срезал зарплату.
Я попытался вступить в армию, но меня не приняли в танковый корпус, и я решил
отправиться в Новую Зеландию.
Новая Зеландия мне не очень понравилась, и я нанялся на корабль, который шел в Австралию. Австралия мне тоже сразу не понравилась, но у меня не было денег, чтобы уехать отсюда, а на корабль можно было наняться только до Индии, перевозить лошадей. Это меня не устраивало, пришлось остаться тут и довольствоваться тем, что есть. Я нанялся строить железную дорогу в Ниммитабеле [около Кумы] за 8 шиллингов в день, но там все время шел дождь или снег и нам удавалось работать только три или четыре дня в неделю, а жить приходилось в палатках, так что я оставил эту работу и поехал на корабле в Брисбен. Там дела были не лучше, сотни людей не могли найти работу. Я отправился внутрь страны в поисках заработка. Пройдя 60 миль, я нашел работу на расчистке за фунт в неделю плюс содержание. Через 8 недель работа кончилась, и я нашел другую на молочной ферме. Там я оставался 3 месяца, потом я вернулся в Сидней и стал развозить молоко в Мосмане за 1 фунт 10 шиллингов в неделю плюс содержание».
Но кончилась и эта работа, и ему ничего не оставалось, как вступить в армию. Армейская служба описана у него очень кратко, кончилась она тяжелым ранением: «В 1918 году я был ранен в грудь в Корби. 12 недель я пролежал в госпитале во Франции, потом полгода в госпитале Хэирфилд в Англии. Я еще был лежачим больным, когда меня привезли на госпитальном корабле в Сидней, и меня сразу отправили в госпиталь в Рэндвике. В общей сложности я провел в госпиталях 17 с половиной месяцев, и после всего этого госпиталь стал казаться мне домом». Эти месяцы на чистой больничной койке были первым периодом в его жизни, когда он не работал, когда о нем заботились. Не случайно в его семейном альбоме сохранились именно госпитальные снимки.
Наконец его выписали из
госпиталя и уволили из армии. Он рассказывает: «Я попробовал несколько работ,
но не мог на них удержаться, так как моя рана открывалась каждые три месяца».
Этот кусок шрапнели так и останется у него в груди на всю жизнь, доставляя ему
неизмеримые страдания, но он будет молчать об этом... «В 1920 году я купил 15
акров буша в Спрингфилде около Госфорда. Я расчистил половину участка и посадил
апельсиновые деревья. Я раньше никогда не видел, как выращивают апельсины. В
Спрингфилде я купил собаку для компании. Я построил сарай 16 х 7 футов. Пол я
сделал из ящиков и под ними развелись крысы. Кровать я устроил из проволочной
сетки, натянутой на колышки. ... Многие давали мне советы, но позже я понял,
что это были болтуны, которые сами ничего не имели и ничего не могли сделать,
чтобы улучшить свою жизнь. И вот я расчистил несколько участков земли и посадил
картошку и капусту. Картошка, когда выросла, стоила всего 2 шиллинга 6 пенсов
за 100 фунтов веса, и за такие деньги ее не стоило и копать. Я уже думал
бросить это место, но тут мне подвернулась работа за 3 фунта 12 шиллингов
неделю. Это немного поправило мои дела. Я проработал 15 месяцев. Во время
выходных я построил себе сарай побольше, а потом снова попал в госпиталь в
Рэндвике на четыре месяца. Когда я вышел из госпиталя, я не стал наниматься на
работу, а начал работать на себя. Дела у меня тогда шли не плохо, и я сдал 2 с
половиной акра под расчистку. Летом я выращивал помидоры, а зимой продолжал
расчистку и сажал цитрусовые деревья. В 1923 году я начал строить 3-комнатный
дом». Извечная мечта белорусского крестьянина – зажить своим домом на своей
земле – сбылась для Александра Майко в Австралии. С этого времени эта страна
действительно стала для него домом.